vladimirkovalji (vladimirkovalji) wrote,
vladimirkovalji
vladimirkovalji

Истинный джентельмен с научным методом

Всем, вероятно, известна старая ироническая фраза: "истинный джентельмен никогда не сделает замечание женщине, неправильно несущей шпалу". Но вот, обнаружил я совершенно чудную иллюстрацию к этой фразе в русской классике. Глеб Успенский - писатель-"народник", дружил с Толстым, Некрасовым, Салтыковым-Щедриным, многими народовольцами. Давайте прочитаем вместе немного сокращенный фрагмент из его рассказа "Четверть лошади" (в некоторых местах не удержуть от комментариев):
________________________________________________________________________
Шел я, скучал, ни о чем не думал и вдруг случайно услыхал:
-- То-то -- кабы лошадь была?
Слова эти жалобно проговорил женский голос.
-- Как же без лошади? -- сказал мужской голос. -- Без лошади пропадешь!
Баба лет тридцати, и рядом с ней стояла на земле маленькая, полуторагодовая девочка. Обе они вышли из лачужки, у которой не было даже сеней. Против бабы и девочки стоял мужик, у него в спине на каждый квадратный фут было по четыре двухдюймовых дыры.
-- Кабы у меня лошадь была, так уж отвез бы! -- сказал он тоскливо.
-- То-то без лошади-то неспособно! -- сказала баба.
-- Далеко ль до покосу-то?
-- Да версты две будет.
-- Так ты вот как! -- задумчиво сказал мужик. -- Ты обед держи в одной руке и косу в тое ж руку приуладь, а подстилку и полушубок для девчонки на шею намотай... Вот и будет великолепно! Чуешь?
-- А девчонка-то как?
-- Пойдет!
-- Да как же она босая-то пойдет? И две версты ей не убечь, я пойду скоро.
-- Это верно! -- сказал мужик и стал опять думать.
Стала думать и баба.
И скоро мысли стали складываться в следующую формулу:
-- Вот как ты, Авдотья, уделай! Ты девчонку сажай на шею, верхом...
-- Да чем же я ее держать-то буду? В одной руке полушубок, подстилка, в другой коса и обед? Не за волосы же ей меня тянуть?
-- И то правда! -- сказал мужик задумчиво и опять стал думать так же крепко, как думала баба.
Первый, повидимому, додумался мужик; в его лице что-то оживилось, и он с большим оживлением проговорил:
-- Тогда окончательно я тебе скажу -- вот мой совет: сымай платок с плеч!
-- Что ж будет?
-- Сымай! Увидишь!
Баба опустила на землю горшок, завязанный в тряпке, положила туда же косу, полушубок, половик, развязала большой платок, обхватывавший грудь и завязанный узлом на спине, и сказала мужику:
-- Ну?
-- Ну, теперь гляди! -- сказал мужик, оживляясь сразу по малой мере на тысячу процентов. -- Гляди теперь, какой мы произведем оборот. Стой прямо!
Он подошел к девочке и, взяв ее подмышки, поднял.
-- Ну, любезная барышня, пожалуйте в вагон садиться! к маменьке на шею!.. Раз!
Девочка обхватила шею матери и ногами и руками.
-- Ох, ты меня удушишь, Пашутка! -- тихо прошептала мать. -- Что ж будет?
-- Погоди, не торопись! -- суетился мужик. -- Барин! -- крикнул он мне. -- Поди-ко, сделайте милость, потрудитесь! подними платок, мне девчонки нельзя пустить.
Я поднял платок и подал мужику.
-- Благодарим покорно! Теперь мы уладим Пашутку никак не меньше, как в первом классе!
Он развернул платок, сложил его с угла на угол вдвое и, наложив средину на голову Пашутки, обвязал концами ее мать таким образом, что платок прямо проходил у ней под шеей и подмышками и завязывался узлом на самой шее так удачно, что Пашутка сидела на этом узле, как на подушке.
-- Прямо в некурящий вагон обладили! Поезд стоит пятнадцать минут, буфет! -- в восторге воскликнул мужик. -- Не держись, Пашутка, пусти руки! Сиди слободно!..
Пашутка выпустила руки, заболтала ногами, захлопала руками и что-то залепетала.
-- Ну, ты не дергай меня! мне под шеей тянет, -- сказала мать, -- сиди смирно!
-- Бери обед! Бери косу! -- оживленно говорил мужик, подавая бабе в руки все, что она была должна нести, -- и все баба взяла, и в руки и в подмышки. Все уместилось, но баба не шла. Лицо ее было невесело. Хотя и смешно и искусно выдумал этот вагон добрый сосед, но все-таки ей нужно было изловчиться и приладиться, и она некоторое время неподвижно стояла: на одном месте, прилаживая половчее то косу, та полушубок, то половик.
-- Ай. не ладно? -- все так же весело и не веря в неудобства собственной выдумки, спрашивал мужик.
-- Не... -- прошептала баба, выматывая голову из туго стянутого платка, -- не... ничего! ладно! теперь дойдем.
-- Теперь дойдешь! Ничего! Не спеши. Ладно дойдешь! Вали, брат! Третий звонок! Трогай!
-- Ну спасибо! -- сказала баба с большим чувством и медленно, не шевелясь ни вправо ни влево, тронулась с места.
-- Кабы лошадь-то была!.. -- перестав радоваться, со вздохом проговорил мужик-благодетель и стал отирать полой рваного армяка свой мокрый лоб.
Но я уже не слушал его слов.
Баба пошла, и я уже не мог не идти за ней: я уже был захвачен интересом. И я пошел поэтому вслед, за бабой.

(ВК: Ну а как же! Действительно ж интересно наблюдать, как баба корячится. Ради этого и две версты пешком не грех пройти...)

Баба шла с такою осторожностью, вытяжкой и с такою тщательностью балансировала среди обременявших ее тяжестей, что мне невольно вспомнилась акробатка, которую, я видел когда-то, где-то в загородном саду. Она, так же как и баба, балансировала с величайшею осторожностью на тонкой проволоке, вися над землей и толпой зрителей.
Баба шла все дальше и дальше, иногда весьма нетерпеливо вскрикивая на девчонку:
-- Перестань за волосья хватать! ведь крепко сидишь? чего баловаться-то?
-- Тяжело тебе? -- сказал я наконец, побуждаемый желанием...

(ВК: В этом месте наивный читатель может предположить естественное желание помочь...)

...побуждаемый желанием выяснить подробности ее существования.
-- Знамо, не легко! -- сказала баба, но без всякого негодования. -- Кабы лошадь бы была... А то вот теперь убирать сено надо, без лошади-то и трудно!
-- А далеко еще до покосу?
-- Порядочно еще... Мы и покос-то взяли дальний без жеребья, по этому по самому, чтобы лошадь... Не цапай, дура! Сказано тебе?..
Девчонка заплакала, но матери уж нельзя было тратить время на ее успокоение. Она шла и по слову, по два (говорить ей было неловко) изображала мне положение своих дел.
-- Жеребьевые-то участки ближние и хорошие, да нам малы... Мы без жеребьев взяли дальние, с зарослью... Они будут вдвое против жеребьевых-то на душу... Жеребьевый на душу...
По словечку, прерывая речь тяжелым дыханием, баба рассказала мне и о том, что у них уже есть и сбруя. И сбруя эта вышла им как-то случайно: просто бог дал. Жила у них два года одна старушка, бедная, у которой внук в Петербурге учился в шорниках, и вот когда внук стал сам работать "от себя", то вытребовал и старушку-бабушку и в благодарность за ее содержание прислал полный комплект сбруи с большой уступкою. За эту сбрую еще не заплачено, а заплатится тогда, когда продадут сено, тогда вот можно будет "обдумать" (пока!) и насчет лошади. Предстоит еще маленькая неприятность и с этим самым сеном: вывезти его будет не на чем, а если урожай сена будет велик, то, пожалуй, на месте придется его продать так дешево, что "обдумать" лошадь можно будет уже не ранее, как еще через год.
Слушая эту прерывистую, задыхающуюся речь бабы, я иногда приходил к мысли подойти и помочь ей...

(ВК: Надо ж, иногда приходил-таки к мысли! Но мужественно прогонял сию недостойную мысль прочь :) )

...Но строго "научный метод", которому я старался следовать в моих наблюдениях, во-время останавливал меня. Однажды баба даже остановилась, закашлялась, но я все-таки остался на научной почве, не подошел к ней.

(ВК: Какая похвальная верность научному методу, молодец! :-)) )

Баба покашляла, покашляла и пошла опять балансировать.
Наконец мы пришли на покос.
________________________________________________________________

Вот так вот... Две версты потихоньку шел писатель-народник за ужасно неудобно и тяжело нагруженной бабой, еще и вытягивая из нее ("по слову, по два (говорить ей было неловко)") любопытную для себя информацию о ее нелегком житьи-бытьи. Картина маслом, я в восхищении.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments